Жизнь и работа шахтера после революции 1917. Жизнь крестьян до революции. Ленин даже не поверил в то, что в России произошла революция

МЫ продолжаем знакомить вас с семейной хроникой одной из самых известных дворянских фамилий России - князей Трубецких. В прошлом номере "Суперзвезд" были опубликованы воспоминания княгини Любови Оболенской о дореволюционной жизни семейства. Сегодня о том, как сложилась судьба славного дома Трубецких после Октябрьского переворота 1917 года, рассказывает 97-летний князь Сергей Григорьевич Трубецкой, любезно предоставивший в распоряжение "Суперзвезд" семейную переписку.

1918 год

ПЕРЕД отступлением с Кавказа большевики многих арестовали и расстреляли. Дядя Миша Лопухин, офицер Сумского полка, был арестован в августе 1918 года в Москве. Княгиня Голицына ходила просить о нем к видному социал-демократу Смидовичу, который был родственником митрополита Евлогия и учителем Лопухиных в молодости. Смидович сказал Голицыной, что поможет ей, если Миша Лопухин даст обещание не выступать против их правительства. Дядя Миша отказался и был расстрелян 23 августа 1918 года после покушения на Ленина... На расстрел его вели с другом, Николаем Николаевичем Коротневым. Когда их вели вдоль какого-то забора, Коротнев перепрыгнул через этот забор и сумел скрыться. Позже он пришел в церковь, где служили панихиду по убитым, в числе которых было его имя. Он потом говорил шутя: "Я был на собственной панихиде". Коротнев женился на невесте дяди Рафаши Лопухина. В иммиграции они жили в Нью-Йорке, где оба скончались.

А вот еще одно чудесное спасение от смерти нашего родственника Алеши Сайнт-Витгенштейна. Он ехал из Петербурга на юг в Добровольческую армию. Он был еще совсем молодым, 16-17 лет. По дороге его арестовали и привели в комиссарский двор, где были уже несколько заключенных.

Солдат, их охранявший, сжалился над его молодостью. Подозвал к себе и сказал: "Иди в конец двора, прыгни через забор и беги в лес. Комиссар спит, а проснется - тебя не пожалеет и расстреляет". Алеша спросил: "Но ты будешь в меня стрелять?" Солдат сказал: "А как же, конечно, буду, но в воздух". Так и случилось. Он остался жив.

1919 год

МЫ, КАК уже было сказано, жили в Ялте (Крым), и вся жизнь казалась нормальной. Прожили на одном месте с сентября 1918-го до апреля 1919 года. Но письма этого времени, с начала года по август, не сохранились, что, видимо, произошло из-за неожиданного наступления красных.

Перед Пасхой, за недели три, брат Николай, Миша и я пошли в Гурзуф в гости на два-три дня к Урусовым.

Вернувшись обратно, к вечеру мы узнали, что нас с волнением ждали, так как надо было бежать от большевиков. В порту Ялты уже стояли пароходы для посадки. На следующий день мы погрузились на русский пароход "Посадник", который почему-то был с французской командой и шел под французским флагом.

1921 год

МНОГИЕ беженцы стремились перебраться во Францию. Письмо одной из наших родственниц к моему отцу дает полную картину происходящего в Париже.

"Милый дядя Гриша!

Как вы все поживаете, очень ли несносно всем вам в Вене, не собираетесь ли сюда? Очень жаль, что все-таки не здесь живете. Тут теперь так много своих, что прямо как будто это - наш город. Приехали Володя, Маша с семьей, Евгения Павловна Писарева и Женичка Лопухина с мужем. Евгения Павловна совсем такая же осталась, только зубы у ней выпали, и это ее очень меняет. Женичка же, кажется, очень довольна своим мужем, муж доволен Женичкой, и, в общем, он уж не такой урод, как говорили. Володя и Маша (Трубецкие) поселились в St. Germain, где нашли очень дешевую дачу - 500 франков в месяц. Они очень в грустном положении, т. к. абсолютно без денег. Мара продала уже все, что у нее было, - остались лишь бриллианты в ушах, а Володя еще дела или место себе не нашел, т. е. нашел место в 1500 фр. в месяц, но это так мало, что не стоит и брать. Очень у них страшно. Мы придумали теперь с Машей открыть мастерскую платьев - будем копировать хорошие модели и заниматься экспортом решительно во все страны. Взяла себе в компанию жидовку, у которой ходы во всех странах, и очень надеемся, что это дело будет нам давать доход. Алеша же все поет и поет. В воскресенье первый концерт, где он участвует в Cerele des Alkies, за что получает 500 фр. Зовут его в турне по Америке. Мама, Татя и Соня все в Константинополе. Мама, говорят, в хорошем виде, но очень мучается вопросом денег, которых у нее совсем почти не осталось".

Одними из первых писем, полученных из России моими родителями в Австрии, были письма от Веры, жены Евгения Николаевича Трубецкого, и ее сына Сергея Евгеньевича. Письмо от 2 сентября.

"...Милый, дорогой Гриша. Как я была обрадована видом твоего почерка. Очень тебя благодарю за твое письмо и за всю теплоту и ласку и заботу о нас. А эта любовь и ласка так согревают душу и помогают жить! Мы с Соней писали тебе, что всегда тебя любим, но что со смерти Жени у нас к тебе еще особое чувство. Ты с ним был, и это сознание для нас большое утешение".

Л. П. Оболенская 30 июля просит отца помочь устроить выезд из Москвы тете Азе (сестре любимой матери): "...Мама до того мучается, что т. Азя в Москве умирает от голода (даже у ней нарывы от недоедания), а мы теперь набрали деньги на ее вывоз, ей невозможно дальше там оставаться, она, наверно, умрет, если останется еще зиму..."

Лина Черткова пишет Пап`а 12 сентября: "...Дней 10 назад мы решили покинуть Кишинев - очень неустойчивое положение. Вблизи города небезопасно жить, детей наших мы учили все время дома, верстах в трех от города. Ольга готова в 6-й класс, а Сережа - почти в 5-й класс. Соня - во 2-м классе. Учебные заведения здесь посредственны..." Дальше пишет, что у них есть кой-какие деньги и хотят переехать в Германию.

В октябре месяце Пап`а получил несколько писем, одно за другим, от Верочки Трубецкой из Москвы, где в очень осторожной форме она пишет о заболеваниях, больницах и т. д., что означает аресты и тюрьму. Она пишет: "...Мария и Тоня Осоргины наконец получили разрешение вернуться в Измалково. Никто не знает, в каком состоянии находится заболевший Георгий, который в той же больнице, где был первоначально Сережа Трубецкой. Слава Богу, Миша и Лиза бодры... уповаю на Господню милость, да умудрит Он нас в том, что от нас зависит, а во всем остальном полагаюсь на Божью волю. Дай Бог сил, бодрости и терпения..."

Осенью родители и мы, три младших сына, поехали через Баден-Баден повидать Гагариных, а потом в Берлин - держать экзамены в русскую гимназию. К нашему стыду, мы все провалились. После экзаменов, при чтении результатов, директор просто сказал: "Братья Трубецкие провалились". На этом мы вернулись в наш Баден.

1922 год

СОВЕРШЕННО неожиданно наша няня Саша получила в Бадене в конце апреля 1922 г. длинное письмо от нашего конторщика Федора Ивановича Дрожанова. Он пишет об очень плачевном состоянии Васильевского. За четыре года революции почти все было разрушено. Очень странно, что это письмо прошло без цензуры.

Он пишет, что наши оба дома сгорели дотла - они были обращены в детские приюты с 1918 г.: "...Пожар объясняется поджогом, сделанным надзирателем дома, чтобы скрыть от назначенной комиссии свой подлог и воровство... Лучшая мебель была вывезена неизвестно куда, а библиотека еще в начале революции была вывезена в Венев. На дворе все постройки еще целы, только стоят без окон и дверей... На скотном дворе организовано Васильевское советское хозяйство, причем "культурно-показательное". "...Продолжается плохой урожай, скот был уничтожен, нет удобрения..." "... Из тех людей, что жили в имении до 1918 г., никого не осталось. Молыныч, бывший управляющий, уехал в Венев. Все постарше вымерли..."

"...Лукерия Ивановна (старая кормилица Мам`а) служила в детском приюте, по случаю старости и слабости брошена из приюта, она страдала от голода и холода и вскоре умерла..."

Пишет дальше: "...От тифозной эпидемии люди мрут, люди голодают, хоронят без гробов и священников..." Он откровенно дальше критикует создавшееся положение: "...население ужасно стонет от продовольственных налогов".

"...Школы бездействуют, больницы бездействуют. Одним словом, жить так невозможно, а когда будет спасение? Неизвестно! Берут налоги: с лошади - 15.000.000, с коровы - 10.000.000, со свиньи - 5.000.000. Сейчас идет изъятие скота, серебра, ценных вещей по храмам всея России, с оружием в руках и пулеметами. Были, конечно, сопротивления, но они бессильны..."

"...Цены тут страшные: два с половиною миллиона рублей стоит фунт сахара, соль - 150.000 р., керосин - 50.000 р., хорошая лошадь - 150.000.000 - 250.000.000, корова тоже таких цен..."

"...Все живут без сахара, перекуривают сахар в самогон, пьют большевики и коммунисты. Поезд Москва - Венев ходит раз в день с разбитыми вагонами, без воды и отопления, билет стоит 1 млн. р.*".

1924 год

ДЛЯ меня начался новый год с первого моего отпуска из школы. В январе я провел в семье две недели, уехавши из Бадена в конце июня месяца. Для меня все было ново. Парижа я не знал, все было интересно. Ходил по музеям.

Мама пишет 23 января и дает семейные вести: "...Ты, вероятно, слышал, что Ленин наконец умер. Пока трудно сказать, как пойдет дальше дело с Россией, кто его заменит.

У нас тут невероятное событие: Николай Лермонтов - жених очень милой барышни Сабуровой - каково! Вчера вечером они у нас были и объявили об этом. Кроме того, Вовка Матвеев женится на Тане Лопухиной. Обе свадьбы будут у нас. Дедушка решил в саду строить церковь, и уже к этому приступили. Со Страстной у нас будет служба. Вот сколько у нас событий. Тут тетя Марина, а в четверг приезжает тетя Верочка Трубецкая с детьми и Соней, им Саша нанял квартиру в Париже..."

Вообще за эти школьные годы я получал частые письма от Пап`а и Мам`а, в которых всегда они давали мне семейные новости, многие письма сохранились.

В середине марта Мам`а пишет: "...Долго Тебе не писала, у нас тут родила Марина (Гагарина-Трубецкая) девочку Марину, очень миленькую, и я нахожусь при ней в больнице в Париже. Дома почти не бываю. Тебя запустила. Н. Милорадович, который живет у нас, выдержал экзамен на шофера и очень счастлив. Я буду с Мариной, должно быть, до будущего четверга, тогда вернусь в Кламар. Без меня там все вверх дном."

Хочу дать объяснение, почему все держали экзамены на шофера такси и радуются. Нельзя забывать, что большинство русских в эмиграции - бывшие военные с 1914 г., у них не было других перспектив, и они надеялись на скорое возвращение в Россию, и потому думали, что такси - занятие ненадолго. По свидетельству Сергея Гескета, будучи шофером, он зарабатывал 3000 франков в месяц, а как молодой инженер мог бы получать только 1500 франков, а надо было кормить семью.

Мам`а пишет отцу, который уехал лечиться в Bain les Bains: "...Вчера вернулась от Оли. Тут я попала на суету. Умер в Белвю брат Тимашева, и его вчера привезли в нашу церковь и сегодня отпевали. Я очень устала. Одновременно с привозом тела вчера неожиданно появилась сестра Ник. Серг. Арсеньева. Сегодня же утром у нас весь сад был полон разных графинь..."

Пап`а отвечает: "...Ты, бедная, хлопочешь о живых и мертвых, но о чужих покойниках. И что дальше! Нельзя закрывать двери ни живым, ни мертвым, но я пишу Ольге, что наш дом надо окрестить "Машино подворье".

1941 год

В ПИСЬМАХ Мам`а нашел следующую ее запись. Это, если так можно сказать, ее крик души и крик негодования на Сталина, его политику. Очевидно, письмо было написано при вступлении немцев в СССР в июне месяце 1941 г.:

"Смело в бой пойдем
За Русь Святую
И кровь свою прольем,
Кровь молодую!

Это со вчерашнего вечера звенит у меня в ушах, вижу идущих молодых, милых людей, поющих это, вижу гробы, вносимые друг за другом в Новочеркасский собор! А сколько неизвестных и дорогих лежит, и некому их похоронить.

Вчерашнее радио совсем меня перевернуло. Что же это, ведь они (большевики. - Ред.) гнусным голосом говорили, что в 17-м году одержали победу над нами, убили наших детей и теперь сравнивают их с немцами и фашистами; нет, пока над Россией Сталин, нет у меня Родины, кроме Перекопа, где лежит Костя; Ковно, где сидит Миша в тюрьме, и Барановичей, где Д. Поля. Вспоминаю Пап`а, который, невзирая на недавнюю войну с немцами, пошел на переговоры с ними и несколько раз с ними встречался, лишь бы свергнуть большевиков. Трудно, знаю, все переносить, но есть и невозможно переносимые вещи. Хотела это сказать, но не могу, слишком трудно. Есть правда? Не знаю, но неправду чувствую".

Привожу здесь целиком письмо брата Миши, где он красочно описывает все прелести своего ареста и заключения. Письмо было переписано Мам`а и прислано нам в Америку.

"Милая Мама! Так давно не писал и о вас ничего не имею. Не знаю, с чего начать, начну с конца. Попал я в тюрьму сравнительно не так давно. Меня поймали в церкви на Страстной неделе. У большевиков все такой же беспорядок, как во время революции; меня искали с самого их прихода, но искали в Ковно, а я почти что открыто жил в Вильно и даже работал и был "стахановцем" на фабрике, где никто никогда ничего не делал, так как не было сырья. Но на каждой фабрике нужны "стахановцы"; было бы болото, черти всегда найдутся. И вот пришли репортеры снимать наше "социалистическое строительство", потребовали и мою фотографию в "лабораторию", где нечего было ни измерять, ни проверять, но сказали, что у меня фотогеническая борода, и на следующий день я был в газетах с "140-процентным перевыполнением норм". Пришлось сбрить бороду и ехать назад скрываться от рекламы, жить с другой физиономией и с другим паспортом. Но тем не менее меня поймали. Прятался хорошо, а поймали в церкви. Обвинили в "шпионаже и контрреволюции", так что странно, что жив, не расстрелян. На допросах требовали признания своей вины, но этого не добились. Тюрьма совершенно темная, без воздуха, без книг, но с массой самых разнообразных насекомых для любителя зоологии. Но, в общем, все хорошо, и я знал и верил, что освобожусь, и оказался прав.

Освободили нас партизаны. НКВД (бывшее ГПУ) успело замучить, отступая, только 80 человек, т. к. сторож бежал с ключами и чекисты должны были взламывать железные двери каждой камеры. Времени было мало, а работа трудная. Потому до меня и добраться не успели. По выходе из тюрьмы я тоже был партизаном и, вооруженный "до зубов", стрелял сразу из двух пистолетов, как в американском фильме.

В Щорсах жить еще нельзя. Там в лесах все еще много разных красноармейцев и покуда очень неспокойно. Парк же теперь напоминает кладбище. Там ведь большевиков закапывали; теперь же там закапывают тех, кто закапывал при большевиках. Дом в Щорсах пострадал, т. к. крестьянам нужны были гвозди, они их вытащили из крыши, и крыша рухнула, а год спустя ее увезли за 20 км для Советов. Это типично, а посему не удивляйтесь. В Вишневе иначе. Большевики этот дом отремонтировали заново, привезли массу наворованной великолепной мебели. Но при бегстве большевиков честные поселяне украли все и даже прихватили несколько окон и дверей.

Дорогие мои милые Паша, Катя, Костя и все! Пока прощайте. Получите это письмо, наверно, когда я еще буду в Щорсах! Крепко, крепко вас всех обнимаю и целую. До скорого все вместе!"

Редакция выражает благодарность за консультации и предоставление фотографий Сергею Алексеевичу САПОЖНИКОВУ, 1-му вице-предводителю Российского и предводителю Московского Дворянских Собраний.

« Жизнь стала сплош­ным приклю­че­нием на необи­та­е­мом острове, сплош­ной борь­бой за суще­ство­ва­ние, забо­той об одежде, пище и топке».

Так описы­вала жизнь после рево­лю­ции в своем днев­нике за 1919–1921 гг. выпуск­ница Высших женских курсов, дочь воро­неж­ского учителя Зина­ида Дени­сьев­ская. Тот же мотив изоля­ции, внезап­ной оторван­но­сти от привыч­ной жизни звучит и в воспо­ми­на­ниях Нины Бербе­ро­вой, отец кото­рой был круп­ным мини­стер­ским чинов­ни­ком из Петер­бурга: «Я вполне отчёт­ливо созна­вала, что от меня оста­лись клочья, и от России - тот неболь­шой кусок, где мы сейчас жили, без возмож­но­сти свида­ния или пере­писки с теми, кто жил по другую сторону фронта граж­дан­ской войны» .

Нине было шест­на­дцать лет, когда рево­лю­ци­он­ная волна смыла её за борт преж­него суще­ство­ва­ния и выбро­сила на неиз­вест­ный берег. На этом же берегу оказа­лись многие из тех, кому совет­ская власть дала обозна­че­ние «бывшие люди». В эту кате­го­рию попали аристо­краты, дворяне, офицеры Белой армии, духо­вен­ство, купцы, промыш­лен­ники, чинов­ники монар­хи­че­ского аппа­рата и ряд других соци­аль­ных групп. Всех этих людей ждала холод­ная, жесто­кая terra incognita - непри­вет­ли­вая тьма, в кото­рой прихо­ди­лось проди­раться наощупь и добы­вать пропи­та­ние своими руками. Преж­ние знания, преж­ние навыки в одно­ча­сье стали беспо­лез­ным бага­жом, от кото­рого нужно было как можно скорее изба­виться - чтобы выжить.

« Чему меня учили? Меня не учили, как доста­вать себе пропи­та­ние, как проби­ваться локтями в очере­дях за пайкой и ложкой, за кото­рую надо было давать залог; меня не учили ничему полез­ному: я не умела ни шить валенки, ни вычё­сы­вать вшей из детских голов, ни печь пироги из карто­фель­ной шелухи» . И Нина, и Зина­ида, и тысячи других дево­чек, деву­шек и женщин в одно­ча­сье оказа­лись «бывшими» и дочерьми «бывших» отцов - «бывших» поме­щи­ков, учите­лей, врачей, писа­те­лей, юристов, купцов, акте­ров, меце­на­тов, чинов­ни­ков, многих из кото­рых новая жизнь сделала «совер­шенно прозрач­ными, с глубоко запав­шими глазами и тяже­лым запа­хом».

Нина Бербе­рова

Что же пред­став­лял собой этот остров, насе­лён­ный «бывшими»? Как рево­лю­ци­он­ные собы­тия, граж­дан­ская война и смена власти изме­нили (точнее сказать, иско­рё­жили) быто­вые усло­вия жизни женщин «неже­ла­тель­ного» проис­хож­де­ния? Как и где они жили (точнее сказать, выжи­вали) в новом «царстве - голод­ных, зябну­щих, боль­ных и умира­ю­щих людей», кото­рое пришло на смену преж­ней монар­хии? Как они чувство­вали себя в мире, где места для них уже не было - и, глав­ное, что они сами гово­рили об этом?

Рево­лю­ция принесла с собой тоталь­ный хаос, в кото­рый всё больше и больше погру­жа­лись города. Отклю­чи­лась теле­фон­ная связь, нача­лись проблемы с транс­пор­том: редкие трам­ваи были пере­пол­нены, извоз­чика можно было достать только за боль­шие деньги. Закры­ва­лись или пусто­вали аптеки, лавки и мага­зины, заводы и пред­при­я­тия. Зина­ида Гиппиус назвала Петер­бург моги­лой, процесс разло­же­ния в кото­рой неиз­бежно идет всё дальше и дальше. Многие очевидцы писали о жизнь после рево­лю­ции схожими словами: как о загни­ва­ю­щем, боль­ном поту­сто­рон­нем мире, напол­нен­ном людьми-тенями, бесцельно бродя­щими в холод­ном аду неиз­вест­но­сти.

Зина­ида Гиппиус

Нина Бербе­рова, 1917 год:

« Трудно и печально отры­ваться в эти годы (шест­на­дцать лет) от того, с чем сжился: оборвать дружбу, бросить книги, бросить город, красота и вели­чие кото­рого в послед­ние месяцы начали помра­чаться от разби­тых окон, зако­ло­чен­ных лавок, повер­жен­ных памят­ни­ков, снятых дверей и длин­ных угрю­мых очере­дей».

Софья Кларк, родствен­ница Саввы Мамон­това, 1917 год:

« Тишина в городе была гробо­вая. Всё закрыто. Ни банков, ни мага­зи­нов, и денег не было, чтобы купить что-нибудь. Буду­щее было совсем неиз­вестно. Иногда каза­лось, что „чем хуже, тем лучше“, что боль­ше­вики долго не продер­жатся у власти. Кончи­лись буржу­аз­ные газеты: Русское Слово, Русские Ведо­мо­сти. Выхо­дили только изве­стия Совета Рабо­чих Депу­та­тов. Но изве­стий в них было мало. Насту­пал голод и холод, отоп­ле­ния не было. У нас, к счастью, во дворе были сложены дрова, но на боль­шой дом их не могло хватить на долго. По вече­рам было страшно выхо­дить. В темноте оста­нав­ли­вали, снимали пальто».

Елена Дулова, дочь князя Г.Н. Дулова, скри­пача и профес­сора Москов­ской консер­ва­то­рии, о феврале 1919 года:

« Москва пото­нула в сугро­бах… Посре­дине улиц тихо брели худые, измож­ден­ные люди… Трам­ваи не ходили».

Зина­ида Дени­сьев­ская, март 1922 года:

« Устала я. И странно мне от Смерти вернуться к жизни. Я не знаю хоро­шенько, стоит ли к ней возвра­щаться. Есть что-то непе­ре­но­симо урод­ли­вое, безоб­раз­ное в общей атмо­сфере жизни, именно русской тепе­реш­ней, - в этих худых, голод­ных людях, теря­ю­щих облик чело­ве­че­ский, в этих разгу­лах стра­стей - наживы, кутежа и разврата мень­шин­ства, в этом болоте безгра­мот­но­сти, неве­же­ства, дикого эгоизма, глупо­сти воров­ства и т.д.».

Одной из глав­ных проблем стал холод. Когда запасы дров кончи­лись, каждое полено, каждая щепка стала на вес золота. Темпе­ра­тура в квар­ти­рах дохо­дила до мину­со­вой. Боль­ницы не отап­ли­ва­лись. Прогреть обле­де­нев­шие комнаты было крайне сложно: расто­пить печь или чугунку стоило боль­шого труда. На дрова распи­ли­вали мебель, жгли книги. Тепло стало роско­шью, доступ­ной немно­гим.

« Голод и холод душев­ный и физи­че­ский».

« Холод и холод. Страх перед междо­усоб­ной войной, перед поте­рей близ­ких…»

« Жизнь - стала топкой печей, приго­тов­ле­нием еды и почин­кой белья… Борь­бой с холо­дом…»

« Я уже поняла, что холод тяже­лее голода. Голод и холод вместе - ничто перед духов­ным стра­да­нием».

« В городе - неопре­де­лён­ное настро­е­ние. Все погло­щены мыслью о топке и о продук­тах».

В этой ситу­а­ции соблю­дать простей­шие правила личной гиги­ены было крайне сложно. Надежда Мандель­штам вспо­ми­нает, какие усилия нужно было прила­гать для того, чтобы «помыться в огром­ном городе, где первым делом уничто­жили все ванные комнаты. Мы мылись, стоя на одной ноге и сунув другую под кран с холод­ной водой». Обще­ствен­ные бани закры­лись из-за недо­статка топлива. «…В промёрз­ших квар­ти­рах промер­зал водо­про­вод и кана­ли­за­ция. Убор­ные пред­став­ляли собой страш­ные клоаки. Пред­ла­га­лось всем граж­да­нам проли­вать их кипят­ком. В конце концов, полу­чи­лось так, что помойки превра­ти­лись в обще­ствен­ные убор­ные» .

Поэтесса Вера Инбер вспо­ми­нала:

« В те годы мне было очень плохо: я совер­шенно пере­стала пони­мать для чего я живу, и что будет дальше. Кроме всего прочего, ещё не на что было жить. Вещи из дому выте­кали неудер­жимо, как вода, мы пита­лись сначала портье­рами, скатер­тями, нако­нец роялем».

В новом - но не дивном - мире торговля стала одним из основ­ных спосо­бов пропи­та­ния. Край­няя нужна застав­ляла прода­вать всё до нитки. «Есть что-то надо», «не на что было жить», «есть почти нечего». На рынок «выте­кало» всё: укра­ше­ния, одежда и обувь, книги и картины, мебель и зана­вески, ковры и скрипки, столо­вое серебро и сервизы. Бережно храни­мые фамиль­ные драго­цен­но­сти в тяже­лых усло­виях суще­ство­ва­ния стано­ви­лись просто вещами, кото­рые можно было продать или обме­нять на еду. Перед лицом голода пред­меты из прошлой жизни теряли смысл и былую значи­мость. Книги и краси­вая доро­гая мебель превра­ща­лись в дрова для топки квар­тиры, золото и серебро - в пшено и карто­фель. Любовь Менде­ле­ева в борьбе «за хлеб насущ­ный» и для того, чтобы прокор­мить Алек­сандра Блока, заня­того служ­бой рево­лю­ции, не пожа­лела ни пяти сунду­ков своего актёр­ского гарде­роба, ни «тщатель­ную подо­бран­ной коллек­ции старин­ных плат­ков и шалей», ни «обожа­е­мой» нитки жемчуга. «Сего­дня прода­вала на Смолен­ском рынке бабуш­кин (со стороны мамы) брас­лет - един­ствен­ная уцелев­шая у меня вещица… Мне не жаль было её, как вообще не жаль ничего из наших обыва­тель­ских скар­бов. Но смер­тельно надо­ело посто­янно нуждаться», - пишет Мария Бело­цве­това, жена поэта и антро­по­софа Н.Н. Бело­цве­това, в эмигра­ции руко­во­див­шая русской антро­по­соф­ской груп­пой в Берлине.

Барри­кады у Леон­тьев­ского пере­улка

Т.М. Карди­на­лов­ская вспо­ми­нает, как после рево­лю­ции пришлось обме­нять на хлеб и молоко ордена отца, - офицера, к тому времени уже погиб­шего на фронте - в том числе, Орден Белого Орла, «наивыс­ший орден в царской армии». Бело­цве­това расска­зы­вает об артистке театра Корша Марты­но­вой: «Бедная старушка принуж­дена прода­вать, менять на картошку и хлеб подне­сен­ные ей при цветах и подар­ках ленты… В каком госу­дар­стве проис­хо­дило нечто подоб­ное?!..».

« У бабушки были уникаль­ные вещи, сереб­ря­ные, фамиль­ные. Неко­то­рые - золо­тые. Фамиль­ные укра­ше­ния, ожере­лья, брас­леты. Столо­вое серебро и столо­вое стекло, изго­тов­лен­ное в Италии бог знает в каком веке. Тончай­шее. Дунешь - разле­тится. Тронешь его - поёт. Оно пере­хо­дило из поко­ле­ния в поко­ле­ние. Всё это храни­лось в длин­ных боль­ших короб­ках, выло­жен­ных внутри барха­том. Бабушка зана­ве­ши­вала окна, чтобы снаружи ничего не было видно, и тогда только откры­вала эти коробки», - пишет о своём детстве Марина Дурново, внучка князя Голи­цина. Все эти вещи - всё, что оста­ва­лось «краси­вое или доро­гое» - её бабушка посте­пенно прода­вала в иностран­ных посоль­ствах. «И на выру­чен­ные деньги прино­сила домой кушать, еду, потому что нам не на что было жить».

Суха­рев­ский рынок в Москве во время граж­дан­ской войны

Вот что вспо­ми­нает Раиса Монас, проис­хо­див­шая из еврей­ской купе­че­ской семьи (её отцу принад­ле­жала гости­ница в Минске), о ситу­а­ции в после­ре­во­лю­ци­он­ной Одессе, где она оказа­лась после бегства из родного города:

« С прихо­дом боль­ше­ви­ков продо­воль­ствен­ное поло­же­ние резко ухуд­ши­лось, помню один период, когда мы ели только куку­рузу и поми­доры. Финан­со­вое поло­же­ние было чрез­вы­чайно слож­ное: „керенки“, бывшие ещё в ходу при белых, сразу исчезли, чёрный рынок процве­тал, и т.к. совет­ские рубли ничего не стоили, все прода­вали ещё имею­щу­юся иностран­ную валюту, чтобы иметь возмож­ность каждый день поку­пать продо­воль­ствие. Ману­фак­тура тоже исчезла: весной 1921 г., когда я кончала гимна­зию, мне сшили платье из простыни…».

К слову, простыня была не самым экзо­тич­ным мате­ри­а­лом, из кото­рого в то время прихо­ди­лось шить одежду. Платья масте­рили даже из марли для пере­вя­зок, бельё - из аптеч­ной кальки, на юбки пере­кра­и­вали отцов­ские брюки. В тоталь­ной нищете, в ситу­а­ции, когда весь гарде­роб до нитки - в прямом смысле - был продан, на долю женщин оста­ва­лись лишь обноски и мечты о такой роскоши, как чулки и хоро­шие туфли. «Если нам попа­дала в руки тряпка, тут же разыг­ры­ва­лось необуз­дан­ное вооб­ра­же­ние, как бы из неё, вожде­лен­ной, сделать нечто прекрас­ное и годное на все случаи жизни», - вспо­ми­нает Надежда Мандель­штам. «У меня было всего-навсего два платья с собою, одно из них назы­ва­лось парад­ное, так как я его наде­вала редко и только в парад­ных случаях, а второе состо­яло из кофточки и чёрной бархат­ной юбки, именно той, кото­рую Катя-коров­ница украла у меня в первые дни рево­лю­ции, а потом вернула. От долгой и посто­ян­ной носки мате­рия на коле­нях стала проти­раться, и в этих местах бархат поры­жел», - пишет Матильда Кшесин­ская, прима-бале­рина Импе­ра­тор­ских теат­ров, в прошлом - обла­да­тель­ница двух гарде­роб­ных комнат.

Торго­вать нужно было посто­янно - прожить на выру­чен­ные деньги при стре­ми­тельно расту­щих ценах обычно удава­лось недолго. «У меня опухли ноги и уже завтра, если не случится чего-либо непред­ви­денно-удач­ного, придётся идти на Смолен­ский торго­вать…», - жалу­ется своему днев­нику Мария Бело­цве­това. Как заме­чает А.А. Саль­ни­кова, «торговля и обмен вещей на толкуч­ках заво­е­вы­вают особое место в жизни дево­чек в это страш­ное время». В памяти Елены Дуло­вой 1918–1919 годы оста­лись как «самый кошмар­ный период в четы­рёх­лет­нем голоде». Малень­кая девочка каждый день бегала наве­щать маму в боль­нице - боси­ком. Зимние вещи пришлось продать соседу, чтобы купить на них на Смолен­ском рынке яблоки, манную крупу и молоко для боль­ной матери.

Послед­ствия боёв в Москве

Зина­ида Гиппиус, блиста­тель­ная и экстра­ва­гант­ная поэтесса, царица петер­бург­ских лите­ра­тур­ных сало­нов, пози­ро­вав­шая Баксту и Репину, вынуж­дена была прода­вать всё, вплоть до старой обуви: «Не дают полторы тысячи, - малы. Отдала задё­шево. Есть-то надо». Но торговля плохо дава­лась Зина­иде Нико­ла­евне, как и многим из «бывших»: «не умею, плохо идет продажа». Сложно приоб­щиться к коммер­ции тем, кто был воспи­тан по-другому и для другого. Однако зача­стую иного способа достать деньги просто не было. Навыки, полу­чен­ные в прошлой жизни, кото­рые могли приго­диться (напри­мер, коррек­тура), прино­сили ничтож­ный доход: «Над каким-то фран­цуз­ским рома­ном, пере­ве­дён­ным голод­ной барыш­ней, 14 ночей проси­дела. На копе­ечку эту (за 14 ночей я полу­чила около тысячи лени­нок, полдня жизни) не раску­тишься. Выгод­нее продать старые штаны».

К тому же, ситу­а­ция ослож­ня­лась пери­о­ди­че­скими запре­тами воль­ной торговли, обла­вами, стрель­бой и убий­ствами на рынках. Эти обсто­я­тель­ства способ­ство­вали расцвету неле­галь­ной торговли и спеку­ля­ции. Вот как эти собы­тия описы­вает Зина­ида Гиппиус:

« Терро­ри­сти­че­ские налеты на рынки, со стрель­бой и смер­то­убий­ством, конча­лись просто разграб­ле­нием продо­воль­ствия в пользу отряда, кото­рый совер­шал налёт. Продо­воль­ствия, прежде всего, но так как нет вещи, кото­рой нельзя встре­тить на рынке, - то заби­ра­лось и осталь­ное, - старые онучи, ручки от дверей, драные штаны, брон­зо­вые подсвеч­ники, древ­нее бархат­ное еван­ге­лие, выкра­ден­ное из какого-нибудь книго­хра­ни­лища, дамские рубашки, обивка мебели… Мебель тоже счита­лась собствен­но­стью госу­дар­ства, а так как под полой дивана тащить нельзя, то люди сдирали обивку и норо­вили сбыть ее хоть за полфунта соло­мен­ного хлеба…».

В ситу­а­ции край­ней нужды расста­ва­лись даже с пред­ме­тами искус­ства, отда­вали за бесце­нок картины, руко­писи и старин­ные книж­ные изда­ния, китай­ский фарфор, вазы и эмали, имев­шие колос­саль­ную стои­мость. Софья Кларк, проис­хо­див­шая из очень состо­я­тель­ной семьи, в своих воспо­ми­на­ниях пишет, что в голод­ные рево­лю­ци­он­ные годы пришлось продать порт­реты её тети Маши и матери, напи­сан­ные Серо­вым, кото­рый жил в детстве у их дяди, Саввы Мамон­това. Кроме того, семье Марии Кларк принад­ле­жали работы других знаме­ни­тых масте­ров: этюд Сури­кова (нищего к картине «Боярыня Моро­зова»), север­ный пейзаж Рериха. Эти картины оста­лись в дачном особ­няке, кото­рый после бегства хозяев занял детский дом, спустя непро­дол­жи­тель­ное время сгорев­ший дотла. Лиля Брик в «голод­ные дни» продала свой «огром­ный, больше нату­раль­ной вели­чины» порт­рет кисти Бориса Григо­рьева, одного из самых доро­гих худож­ни­ков русского аван­гарда. «Лиля в разливе» - так назы­вал этот порт­рет Влади­мир Маяков­ский. Также Брик вспо­ми­нает, как в 1919 году она от руки пере­пи­сала «Флейту-позво­ноч­ник», поэму Маяков­ского; он нари­со­вал к ней обложку и продал в каком-то мага­зине. Благо­даря этому они обедали целых два дня.

«Флейта позво­ноч­ника. Соч. Маяков­ского. Посвя­ща­ется Л.Ю. Брик. Пере­пи­сала Л.Ю. Брик. Разри­со­вал Маяков­ский». 1919 год.

Кроме того, имуще­ство могли рекви­зи­ро­вать, забрать при обыске или просто украсть. Графиня В.Н. Бобрин­ская, состо­яв­шая в город­ской управе Пяти­гор­ска, так описы­вает пове­де­ние новой власти в январе 1919 года:

« Банда этих граби­те­лей под пред­ло­гом обыс­ков врыва­ется в дома, и захва­ты­вает всё что ей попа­да­ется на глаза, - иногда это поборы день­гами, иногда золо­том и драго­цен­но­стями, иногда бельем и носиль­ным платьем, посу­дой - даже мебе­лью. Грабежи сопро­вож­да­ются часто наси­лием; бывало до 7–8 втор­же­ний этих банд в одну и ту же квар­тиру в один и тот же день».

Монас вспо­ми­нает рекви­зи­цию:

« Несколько раз в месяц чеки­сты прихо­дили и обыс­ки­вали квар­тиру: искали золото, драго­цен­но­сти, иностран­ную валюту. Одна­жды они ворва­лись среди бела дня: на обеден­ном столе была приго­тов­лена валюта для продажи; у тётки были хоро­шие рефлексы, она бросила шубу поверх денег и они не дога­да­лись её поднять. В другой раз искали чуть ли не целую ночь, всё распо­тро­шили, а у кошки в это время роди­лись котята, и всё было запря­тано под её подуш­кой - тоже ушли ни с чем».

Разгром­лен­ная квар­тира. 1917 год.

Гиппиус же описы­вает обыски в её доме:

« Куча баб в плат­ках (новые сыщицы-комму­нистки) инте­ре­со­ва­лись больше содер­жи­мым моих шкафов. Шепта­лись. В то время мы только что начи­нали продажу, и бабы явно были недо­вольны, что шкаф не пуст».

« Когда я вошла в свой дом, то меня сразу объял ужас, во что его успели превра­тить: чудная мрамор­ная лест­ница, веду­щая к вести­бюлю и покры­тая крас­ным ковром, была зава­лена книгами, среди кото­рых копо­ши­лись какие-то женщины. Когда я стала поды­маться, эти женщины наки­ну­лись на меня, что я хожу по их книгам. <…> Мне пред­ло­жили потом подняться в мою спальню, но это было просто ужасно, что я увидела: чудный ковёр, специ­ально мною зака­зан­ный в Париже, весь был залит черни­лами, вся мебель была выне­сена в нижний этаж, из чудного шкапа была вырвана с петлями дверь, все полки вынуты, и там стояли ружья, я поспе­шила выйти, слиш­ком тяжело было смот­реть на это варвар­ство. В моей убор­ной ванна-бассейн была напол­нена окур­ками», - в таком виде оказался особ­няк Кшесин­ской в стиле модерн, кото­рый был захва­чен боль­ше­ви­ками вскоре после Февраль­ской рево­лю­ции. Софья Кларк так описы­вает свою дачу в Наро-Фомин­ском, кото­рую она увидела спустя много лет после рево­лю­ции, в 1961 году: «На месте белого дома были огороды. Но флигель, кухня, дома куче­ров, садов­ника, прачек и осталь­ные службы стоят и до сих пор. Весь парк был сруб­лен, веро­ятно во время войны (теперь дере­вья снова выросли), старые дорожки ещё видны. Река Нара обме­лела, часовни в конце парка, на месте битвы 1812 года пропали. Там прохо­дит боль­шое шоссе».

Удар снаряда в квар­тиру у Никит­ских ворот. 1917 год.

Новой власти всего за несколько лет в полной мере удалось вопло­тить в жизнь свой глав­ный рево­лю­ци­он­ный лозунг, а именно - сделать всех людей равными. Аристо­кратки и кухарки, актрисы и прачки, фрей­лины и крестьянки - все они вдруг оказа­лись в схожих усло­виях. Это было равен­ство «разде­тых людей, равен­ство нищих». В одно­ча­сье канули в прошлое отбив­ные котлеты и гастро­но­ми­че­ские мага­зины с мрамор­ными прилав­ками, крах­маль­ные ворот­нички и бело­снеж­ные фартуки, шикар­ные особ­няки со штатом прислуги, «прелест­ными» убор­ными и элек­три­че­ством, простор­ные квар­тиры с израз­цо­выми печами и горя­чей водой.

« …Выставки картин, гром­кие премьеры в теат­рах и скан­даль­ные процессы на суде, покупки картин, увле­че­ние стари­ной, поездки на всю ночь в „Самар­канд“, к цыга­нам» - всё это стало казаться волшеб­ными сказ­ками, эфемер­ной мечтой, сном - «сном о забы­той жизни». А в реаль­но­сти был сырой хлеб с соло­мой и глиной в четверть фунта в день, крапив­ные щи и морков­ный чай, «столовки» с перло­вой кашей и стрельба на улицах, обле­де­нев­шие комнаты с зелё­ными от сыро­сти стенами и жестя­ными лампоч­ками, комму­наль­ные квар­тиры с клопами и тара­ка­нами, - голод, стра­да­ния и посто­ян­ный страх. Стира­лись границы, рвались связи, исче­зали ориен­тиры. Поэтессы прода­вали старые башмаки; актрисы плакали над своими распух­шими и загру­бев­шими руками; девушки в коти­ко­вых полу­пальто и шляп­ках махали кирками, отбы­вая снего­вую повин­ность.

Обита­те­лей «острова бывших», тех дево­чек, деву­шек и женщин, о кото­рых шла речь, ждала разная судьба. Кому-то удалось эмигри­ро­вать из Совет­ского Союза и дожить до глубо­кой старо­сти, кто-то умер от голода, кто-то сумел влиться в совет­скую действи­тель­ность и стать частью нового мира. Однако в те «страш­ные дни», о кото­рых идёт речь, в дни безвоз­врат­ного круше­ния и всеоб­щей агонии, все они чувство­вали себя поте­рян­ными, лишён­ными опоры и надежд на буду­щее.

« Почти год пошёл с тех пор. Я с трудом берусь за перо; нет сил, нет охоты писать. Но я хочу кончить эту тетрадь, не днев­ни­ком, а двумя, тремя словами. Писать днев­ник я больше не буду. Всё то, что меня вооду­шев­ляло, чему я верила, что любила, чему готова была безро­потно отдать и жизнь и счастье - всё это уничто­жено без следа. Погибла Россия, затоп­тан­ная в грязи, озве­рев­шая, поте­ряв­шая чувство чести, любви к чело­ве­че­ству, лежит она всеми заплё­ван­ная, в пропа­сти».
З.В. Арапова, дочь князя В.Д. Голи­цына и жена П.А. Арапова, адъютанта гене­рала В.И. Гурко

« Все вспо­ми­на­ются в эти страш­ные дни. Обо всех дума­ешь с одина­ко­вой трево­гой… И нет веры ни в чьё спасе­ние… Всё личное раство­ря­ется сейчас. Нет проч­но­сти ни в чём. Отдых нахо­дишь только в сказ­ках и в мыслях. А действи­тель­ность - как сон… Надо терпеть и рабо­тать».
Зина­ида Дени­сьев­ская

« Я стара­юсь скре­пить душу желез­ными поло­сами».
Зина­ида Гиппиус

Источники и литература

1. Арапова З.В. Днев­ник № 13. 1916–1921 гг. // НИОР РГБ. Ф. 12. Кар. 1. Ед. хр. 9.
2. Бело­цве­това М. Э. Днев­ник (1919 ноябрь 26 - 1920 мая 1) // НИОР РГБ. Ф. 24. Карт. 5. Ед. хр. 1.
3. Бербе­рова Н.Н. Курсив мой: Авто­био­гра­фия / Вступ. ст. Е.В. Витков­со­кого; Коммент. В.П.Кочетова, Г.И. Мосе­швили. М.: Согла­сие, 1996.
4. Блок Л. И быль и небы­лицы о Блоке и о себе // Жизни гибель­ный пожар. М., 2012. С. 39–111.
5. Бобрин­ская В.Н. Воспо­ми­на­ния. «Итоги личных наблю­де­ний» // ГАРФ. Ф. 5819. Оп. 1. Ед. хр. № 6.
6. Брик Л. Пристраст­ные рассказы. Сост. Я. И. Грой­сман, И.Ю. Генс. Худо­же­ствен­ное оформ­ле­ние - В.В. Петру­хин. Нижний Новго­род: ДЕКОМ, 2011.
7. Гиппиус З. Днев­ники.
8. Глоцер В. «Марина Дурново: Мой муж Даниил Хармс».
9. Дени­сьев­ская З. А. Днев­ник 1916–1919 // НИОР РГБ. Ф.752. Катр. 2. Ед. хр.2.
10. Дени­сьев­ская З. А. Днев­ник 1919–1921 // НИОР РГБ. Ф.752. Катр. 2. Ед. хр.3.
11. Дулова Е.Г. «По правде говоря». (Исто­рия трех поко­ле­ний). Часть II . 1916–1922 гг.» // НИОР РГБ. Ф. 218. Карт. 1354. Ед. хр. 4.
12. Инбер В.М. Авто­био­гра­фия (1899–1920-е гг.) // Ф. 198. Карт. 13. Ед. хр. 62. Л. 3–4
13. Карди­на­лов­ская Т. М. Жизнь тому назад: Воспо­ми­на­ния. СПб.: ДЕАН + АДИА-М, 1996.
14. Кларк С.М. Война 1914–1917 гг. Воспо­ми­на­ния. (Публи­ку­ется по мате­ри­а­лам из архива Дома русского зару­бе­жья им. А.Солженицына)
15. Кшесин­ская М. Воспо­ми­на­ния.
16. Мандель­штам Н.Я. Мой муж - Осип Мандель­штам. Москва: АСТ, 2014. С. 51.
17. Монас Р. «Я себе разрешу начать мои воспо­ми­на­ния с 1915 года». Воспо­ми­на­ния (Публи­ку­ется по мате­ри­а­лам из архива Дома русского зару­бе­жья им. А. Солже­ни­цына)
18. Саль­ни­кова А.А. Транс­фор­ма­ция идеа­лов и жизнен­ных ценно­стей русской девочки/девушки в первое после­ок­тябрь­ское деся­ти­ле­тие // Соци­аль­ная исто­рия. Ежегод­ник, 2003. Женская и гендер­ная исто­рия / Под ред. Н.Л. Пушка­ре­вой. М.: «Россий­ская поли­ти­че­ская энцик­ло­пе­дия» (РОССПЭН), 2003. С. 411–435.
19. Смир­нова Т.М. Бывшие люди Совет­ской России. Стра­те­гии выжи­ва­ния и пути инте­гра­ции. 1917–1936 годы.
20. Толстой А. Хожде­ние по мукам. Трило­гия. Книги первая и вторая // Толстой А. Собра­ние сочи­не­ний. Т. 5. М.: Госу­дар­ствен­ное изда­тель­ство худо­же­ствен­ной лите­ра­туры, 1959. С. 24.

Когда-то революция в корне изменила ход российской истории и во многом повлияла на историю мировую, ознаменовав начало новой эпохи. На протяжении ста лет противники и сторонники революции спорят о том, как бы сложилась судьба нашей страны, если бы не знаменательные события февраля 1917 года. Однако революция — это явление не всегда политическое: иногда мы сталкиваемся с кардинальными переменами, сломами устоев и в повседневной жизни. Как переживают глобальные «встряски» и как относятся к революциям в истории и жизни наши респонденты — участники XIV Всероссийского чемпионата по деловым играм для школьников и студентов, разбирался «Понедельник».

Текст: Дина Охтина, Анастасия Тучкова

1. Как вы относитесь к революции как явлению? Считаете ли, что революции — неотъемлемая часть и двигатель истории?
2. Любите ли вы кардинальные изменения в чем бы то ни было? Считаете ли себя в душе революционером? Смогли бы встать во главе общественного движения, например?
3. Можете ли отметить особенно значимые, революционные события в своей жизни? Считаете ли, что именно такие события формируют наш характер и помогают расти как личности?
4. Как вы считаете — будущее за революциями? Или в наше время они становятся менее актуальными?

Михаил Симанин,
29 лет, преподаватель английского языка:

— К революциям я отношусь не так хорошо, как к реформам. Это слишком категоричный метод менять что-либо. Я думаю, что возможны постепенные преобразования, если делать все продуманно и не пороть горячку.

К кардинальным изменениям я отношусь с опаской и недоверием, мой опыт показывает, что они чаще несут отрицательные последствия. Сам я скорее реформатор. Движение возглавить мог бы, но тут еще важно, какое оно.

В моей жизни не было революционных изменений, но эти изменения были все же чаще стихийными, чем задуманными мною. Конечно, такие события меняют человека и помогают расти.

Я думаю, маленькие революции будут происходить всегда, они не утратили своей актуальности. И кому-то в будущем непременно придется возглавить какую-нибудь революцию.

Марина Товмасян,
22 года:

— Я считаю, что революции должны быть, потому что после них что-то меняется в обществе. И это препятствует застою, пусть даже если что-то меняется в плохую сторону. Однако я не считаю, что революции должны быть разрушительными, приводящими к жертвам. Соответственно, я не хочу, чтобы в период моего существования в мире была революция, носящая вооруженный характер. Выходит, что такие революции не являются неотъемлемой частью любого периода в истории. Не считаю себя революционером, но встать во главе движения смогла бы. Изменения не люблю, но причисляю себя к людям с переменчивым мнением. Для меня значимое событие — переезд в Санкт-Петербург и поступление в вуз в этом городе. Будущее за революциями, потому что многие институты общества не без изъянов, все время нужно что-то менять. И иногда — радикально!

Борис Столяров,
14 лет, ученик школы «Взмах»:

— Революция как явление — это действенный способ радикальной смены власти. Легализованные акции, митинги и тому подобное ни к чему не приводят, потому что они все равно проводятся в рамках существующих порядков. В любой период истории только революция может что-то изменить по-настоящему. И в данный момент и в любой другой период.

Вообще, как мне кажется, никто не любит изменений. Особенно если все хорошо: для того, чтобы захотелось что-то менять, должно стать плохо. Лично я не революционер и, наверное, не смог бы возглавить какое-то движение — нет необходимых качеств.

Были ли в моей жизни какие-то революционные события? Наверное, да. Переход в школу «Взмах». Собрался и сделал. И сейчас все хорошо. Такие события сильно меняют и жизнь, и личность. Я изменился. По-моему, за революциями и прошлое, и будущее.

Иван Усачев,
21 год:

— Революция как явление — это естественный процесс в развитии общества, мысли, творчества. Относиться к нему можно по-разному, отрицать глупо. Революция несет кардинальные изменения в любую из сфер — и не всегда положительные. Если говорить о революции политической, общественной, то это колоссальная дестабилизация общества. Революция даже в головах ее создателей не всегда имеет единую цель, так как революции с одной знаковой фигурой — удел XX века. Сейчас революцию несут массмедиа и интернет. Конечно, есть яркие личности, но это не дело одного человека. Революция — это и не хорошо и не плохо, потому что, если она случилась, то в управлении были допущены чудовищные ошибки, а значит, старый уклад жизни оказался нежизнеспособен.

В любой период истории есть, были и будут революции. Вопрос остается только в том, как это назовут в будущем. Свержение власти — революция. Новая технология — революция. Новая администрация — революция. Вариантов названия этого процесса множество, но суть от этого вряд ли сильно поменяется.

Инертность присуща любому человеку в той или иной степени. Вопрос опять же в идее. Думаю, не стоит делать мелкие изменения и тратить свою жизнь впустую на них. Если и делать изменения, то они должны быть колоссальными — условно говоря, делить твою жизнь на «до» и «после». Крайние меры, радикальные изменения — как вам угодно. «На улицах перестали выбрасывать мусор по всей стране» или «стали соблюдать ПДД», «начали работать законы» (изменилось сознание всех людей этой страны) — хорошее изменение. А половинчатые меры уровня «вот ты не сори, и все не будут», «ты не нарушай, и все не будут» в итоге кроме твоих личных изменений не приведут ни к чему — это плохие изменения.

Революционером я себя не считаю. Общественные движения — бесполезная трата времени. Если желаете что-то изменить, вам в любом случае нужна будет власть или как минимум сотрудничество с нею. С властью появится сила что-либо изменить.

Для меня значимые события — это то, что произошло впервые. Плюс добавил бы сюда фактор успешности в любом первом деле. За каким способом изменений будущее, зависит от сферы революции. Для человека революцией может стать ребенок, для государства — новый строй, для искусства — новое направление, все зависит от ситуации. Но в будущем, безусловно, будет все больше не революционеров, а новаторов. И пока, судя по всему, эти люди будут только на Западе.

Юлия:

— Революция может отразиться как на стране, так и на личности и хорошо, и плохо. С одной стороны, это несет какие-то нововведения, с другой, это может привести к разрушению и даже к гибели. У меня двоякое чувство, но революция — неотъемлемый процесс, без нее не было бы той истории, которая сейчас у нас есть.

Мое отношение к изменениям зависит от самих изменений — позитивные они или негативные. Но я считаю, даже если кажется, что что-то происходит случайно, это неслучайно. В душе я революционер. Я хочу изменить мир. Конечно, я не могу сказать, что на данный момент жизни смогла бы стать лидером какого-нибудь движения, но я бы хотела это сделать. Конечно, есть некий страх переоценить свои силы. Лидером быть сложно. Это большая ответственность.

В моей жизни были важные события, но их сложно назвать революционными. Например, я занимаюсь конным спортом и недавно открыла для себя новые направления. Для меня это было неким переосмыслением конного мира, а он для меня много значит. Я считаю, революционные события в нашей жизни формируют характер и личность. Думаю, революции не стали менее актуальны, но я бы не сказала, что будущее за революцией. Историю можно менять и плавными реформами.

Руслан Беккузин,
студент:

— Я скорее сторонник постепенных реформ. Да, революция — это неотъемлемая часть исторического процесса. Без нее движение в истории происходит, но не так динамично. Кардинальные изменения... Сложный вопрос. Я ко всему отношусь неоднозначно. Субъективно мне не нравится, когда, например, меня выселяют из дома. Но объективно понимаю, что это учит самостоятельности. Сам я не революционер. Революция предполагает, что ты должен уметь подавлять других. Что значит возглавлять движение? Подавать пример, быть выше других и нести ответственность за людей, которых ты ведешь. Это сложно. Значительные изменения часто происходят в моей жизни. Например, я ушел из университета через полгода учебы, работал на неожиданных для себя должностях и недавно меня выселили из дома. Субъективно мне это не нравится, но с другой стороны, это бесценный опыт. В мире нет ничего однозначного, по-моему. Теоретически можно обойтись без революции, но на практике, я думаю, еще не одна революция случится на нашей Земле.

Айгуль Дресвянина,
20 лет:

— Я негативно отношусь к революции как к явлению. На мой взгляд, это своего рода война, бунт. И ничем хорошим для отдельных людей это не заканчивается. Но революция является частью исторического процесса. Именно благодаря ей и мы когда-то смогли изменить страну и мир.

Я обычно меняю что-то, потому что очень хочется. И иногда очень круто! Но когда это делаю не я, мне некомфортно. Я не могу сказать, что я в душе революционер, но при этом у меня есть привычка улетать в другую страну просто так, не планируя, а еще я могу состричь волосы без каких бы то ни было предпосылок. И да, наверное, я смогла бы возглавить бунт или общественное движение, если меня что-то заденет до глубины души.

На мой взгляд, если говорить о стране в целом, то мы живем в мире и в то время, когда мало войн. Я считаю, что не стоит прибегать к революциям, потому что есть способы гуманнее. Зачем подвергать людей такой муке? Хотя чтобы кардинально что-то изменить, наверное, иногда и революцию можно считать оправданной.

Шамима Нурмамадова,
23 года:

— Я отношусь к революциям как к определенному периоду в любом развивающемся обществе. Мне кажется, что революция создает историю, поэтому является неотъемлемой ее частью. Относительно изменений могу сказать, что люблю их, если они действительно необходимы. Но при этом никакое движение я бы не смогла возглавить, потому что не такая смелая, какой следует быть для этого. Революция означает поворот, переворот, превращение, обращение. Мой приезд в Санкт-Петербург и обучение здесь — и есть революционное событие в моей жизни.

На мой взгляд, за революциями будущее или нет, зависит от того, в какое русло направлены действия потенциальных революционеров и ради чего это все происходит. Если во благо страны, мира, то, конечно же, они всегда будут актуальны.

Венера,
55 лет, режиссер театра:

— Революция с одной стороны, — это очень хорошо, потому что она несет в себе сильный энергетический заряд, с другой — может разгромить все на своем пути. Но без нее никуда. Все должно развиваться, и когда происходит так, что энергия накапливается, но возникают препятствия для ее реализации, — происходит революция. Для реформ нужны мудрые правители, но они часто не готовы идти на уступки.

К изменениям я отношусь по-разному, смотря какого они рода. В душе я, наверное, революционер и могла бы возглавить какое-нибудь движение. Мне это свойственно.

В моей жизни было такое, что я могла все сломать и начать делать абсолютно новое. Такие события формируют личность и меняют жизнь. Но хотелось бы, чтобы все шло плавно, хотя иногда революция просто необходима. Я надеюсь, что будущее все-таки за человеческой мудростью, а не за революциями.

Елизавета:

— Любой процесс без резких скачков, таких как революция, не может иметь прогресс. Без упадков и подъемов невозможно развитие государства.

Я не люблю постоянство и неизменность, а кардинальных изменений боюсь. Страх в том, что нужно приспосабливаться к чему-то новому, а это не всегда легко. Я чуть-чуть революционер, но возглавить какое-то движение не смогла бы, потому что это большая ответственность. Я скорее могла бы стоять за чье-то спиной и помогать. Общественное движение может привести к упадку государства и общества, а я к этому не готова.

В моей жизни происходили значимые события, но они связаны с духовным и психологическим развитием. После подросткового возраста происходит некая революция внутри, и ты меняешься. Я согласна, что такие события формируют характер. Если человек не производит никаких изменений внутри себя, то он не сможет дальше развиваться, познавать мир и создавать новое.

Будущее за революцией, однозначно! Сейчас есть определенная иллюзия свободы, которой на самом деле нет. Когда найдется революционер, способный все изменить, начнется новое будущее.

Артем Сороков:

— К сожалению, к революции я отношусь неплохо. Предыдущие революции многое изменили в истории. Они — часть исторического развития, потому что это заставляет общество шевелиться, приводит к изменениям. В душе я не революционер. Я мог бы возглавить движение, найти нужных людей, но на самом деле, людей сейчас сложно поднять на что-то такое.

В моей жизни пока не было событий, которые я мог бы назвать революционными. Но вообще, я считаю, такие события заставляют жить дальше. И учат жить иначе!

Революция — неотъемлемая часть истории, полагаю, что значительные шаги и в будущем будут сделаны именно таким путем. Но в нашей стране, надеюсь, изменения будут происходить путем инноваций, то есть частичным внедрением чего-то нового.

Анна Патракова,
учитель литературы:

— Революции хорошо изучать, смотреть на них со стороны, а вот жить во время революций — плохо. Поэтому я отношусь к ним амбивалентно. Как историка революция интересует меня, а как человек я ее боюсь. К сожалению, за всю свою историю человечество доказало, что его невозможно ни воспитать, ни обучить. Оно может только взбунтоваться и начать жить по-новому.

Я люблю изменения и в душе могу назвать себя революционером. Но возглавить движение... Я скорее ведомый, чем вожак и преобразователь. Но очень люблю ходить на митинги и заряжаться энергией людей с трибуны. У меня была любимая революция — Французская, и я знала про нее очень много. Но это было в юности, а в юности мы все любим революции.

Переход в школу «Взмах» было одним из самых революционных событий в моей жизни. Меня это сильно изменило, я стала более свободной и раскрепощенной.

Думаю, что будущее все-таки за революцией, ее уже предрекают в нашей стране. К сожалению, мирным путем невозможно что-то кардинально поменять. Менять надо только резко и радикально.

Анастасия Тарасова:

— Я отношусь к революциям очень неоднозначно, у них есть и хорошие, и плохие стороны. Революция — это прежде всего перемены. Они возникают тогда, когда людей что-то не устраивает. Думаю, революции могут возникнуть практически в любой период истории. Рано или поздно любая система дает сбой или заходит в тупик — и тогда наступает время революций.

Нравятся мне изменения или нет, зависит от их характера. В душе я не революционер, мне кажется, у меня бы не получилось принципиально изменить даже свой образ жизни, не говоря уже об изменении общества в целом. Возглавлять движение я бы не смогла — я не вижу в себе лидерских качеств.

В моей жизни пока не было каких-то революционных событий. Революции — это часть истории, и поэтому за ними будущее. Очень не хотелось бы, чтобы революция произошла, но очень возможно, что она будет, а может, даже и в нашей стране.

Илья Очковский,
15 лет:

— Революция — это двоякое явление, все зависит от того, с какой позиции ты ее рассматриваешь. Если ты революционер, то хорошо, если правитель — плохо. Еще революция — это всегда жертвы, но без этого не добиться победы.

Изменения в жизни общества пока меня не касаются, поэтому я отношусь к ним нейтрально. Революционер я или нет, зависит от обстоятельств. Сейчас, пока все хорошо, — нет. Но я мог бы возглавить общественное движение. Лидерские навыки, влияние, ораторские способности, умение завоевать, доверие — вот что нужно лидеру, и все это у меня есть.

Я думаю, революции никогда не утратят своей актуальности, потому что в обществе всегда будут оставаться недовольство и конфликты. Конечно, можно производить изменения путем реформ, но те, кто находится у власти, не захотят менять комфортный для них режим, поэтому остается только революция.

Юрий Радаев,
завуч школы «Взмах»:

— Я признаю и считаю законной только один вид революции — революция в сознании человека. Надеюсь, каждый переживал момент, когда становится очевидно то, в чем раньше ты заблуждался. Переход от непонимания к пониманию и есть революция. Любые другие виды революции, происходящие вне человека, как правило, связаны с жертвами, а оправдывают ли они результат? Поэтому я за революцию в познании. Я желаю побольше себе и окружающим таких революций в себе. Если в каждом из нас будут происходить такие изменения, то и мир вокруг тоже будет лучше. Да здравствует всемирная революция внутри нас!

Исторический процесс, как и любой другой невозможен без революции. Это всегда переход от количества к качеству. Накапливаются новые признаки, и, когда их становится очень много, происходит резкий переход — то есть революция. С другой стороны, признаки должны накапливаться эволюционным путем, то есть постепенно, естественно, без воздействия извне.

Если с человеком происходят такие внутренние революционные изменения, это отражается и на его образе жизни. Да, я революционер, я люблю меняться, но, конечно, это не всегда получается. Общественное движение... Все это у меня уже было, и я считаю это заблуждением. Все общественные пертурбации происходят не потому, что люди хотят объединиться, а потому, что хотят быть похожими на кого-то, и это меняет этих людей. Возглавлять такое движение я бы не хотел.

В моей жизни революционных событий было много — и внешних, и внутренних. Они всегда сопутствовали друг другу. Это всегда переосмысление чего-то, переход к новому. Я ни о чем не жалею. Ничего, кроме роста, такие события не несут.

Почему в годы Гражданской войны петербуржцы боялись носить хорошую одежду, но часто употребляли кокаин, как жил город после революции 1917 года и почему большевики смогли удержать власть?

Старший преподаватель СПбГУ, историк Николай Богомазов рассказывает о причинах Гражданской войны, боях за Петроград и жизни обычных горожан на фоне революции.

Арест переодетых городовых в Петрограде, 1917 год. На переднем плане группа студентов Технологического института, участники гражданской милиции.

- Как вы считаете, Гражданская война была неизбежна после Революции?

Конечно. Когда в феврале 1917 пала монархия и к власти пришло Временное правительство, оно имело некую легитимность в общественном понимании. Отчасти благодаря Государственной Думе - органу старой власти, принявшему непосредственное участие в образовании новой. Отчасти из-за отречения царя, а потом и его брата Михаила Александровича, который призвал подчиниться Временному правительству.

А вот когда большевики взяли власть в октябре, то у них никакой легитимности уже не было. Им приходилось завоевывать ее силой, поскольку многие стали оспаривать их власть. В том числе и прежний лидер - [председатель Временного правительства Александр] Керенский. Меньшевик Николай Суханов, один из лучших летописцев событий 1917 года, в своих «Записках о революции», на мой взгляд, справедливо отмечал, что раз глава старого правительства не сложил полномочий, то формально страна могла делать выбор, кого считать законной властью, а кого - мятежником.

Можно ли выделить еще какие-то главные причины войны? Или это была именно борьба большевиков за абсолютную власть?

Сложный вопрос. Как мне кажется, нельзя говорить, что один человек махнул рукой и люди пошли друг друга убивать. Причины Гражданской войны лежат не только в действиях партии большевиков. Это большой комплексный вопрос, затрагивающий все сферы жизни общества: бытовую, национальную, социальную, экономическую и так далее. Например, причина, которая часто выпускается из виду, - Первая мировая война как социально-психологическое явление и ее роль в последующих трагических событиях в нашей стране.

Представьте: порядка 15 миллионов человек было призвано в ряды нашей армии и прошло через горнило войны. Они почти ежедневно видели смерть, видели, как погибают их товарищи. Ценность человеческой жизни в глазах этих людей сильно упала. А ведь это была молодежь - почти 50 % молодые люди до 30 лет и еще 30 % мужчины от 30 до 39 лет. Самая пассионарная часть общества! Смерть стала для них нормальным повседневным явлением и уже не воспринималась как что-то из ряда вон выходящее - мораль упала, нравы огрубели. Поэтому в 1917 году общество так легко перешло к насильственному пути решения политических проблем.

Раньше у нас говорили, что в развязывании Гражданской войны виноваты свергнутые классы, помещики и буржуазия, которые пытались силой вернуть себе власть. А потом стали говорить, что виноваты большевики и Ленин. Как бы тривиально это ни звучало, но правда действительно лежит где-то посредине. Не секрет, что Ленин еще в годы Первой мировой войны призывал превратить империалистическую войну в гражданскую. Это вытекало из его понимания марксизма.

Однако как бы сильно он ни хотел, он не мог единолично развязать гражданскую войну ни в 1914, ни в 1915, ни 1916 году. Она разразилась в тот момент, когда множество причин сложилось воедино. При этом стоит признать, что Октябрьская революция послужила триггером - после 25 октября решение политических противоречий окончательно перешло в военную плоскость. Сам Ленин говорил на VII съезде партии в марте 1918 года, что Гражданская война стала фактом сразу же - 25 октября 1917 года.

- Как изменилась жизнь Петрограда и его населения после прихода большевиков к власти?

Обыватель не всегда воспринимал октябрьские события так, как мы видим их сейчас. Он не понимал масштаба, не понимал того, что это резкий слом всего старого. Кто-то даже узнавал о Революции только спустя несколько дней. Для многих она прошла незамеченной. Люди ходили на работу точно так же, как и раньше.

Но постепенно жизнь Петрограда стала достаточно резко меняться. Смена власти проходила в самом городе вовсе не так безболезненно, как принято считать. Керенский, в отличие от Николая II и его брата Михаила Александровича, не собирался сдаваться без боя. Он поехал в Псков - в штаб Северного фронта - искать поддержки у армии. Вместе с частями 3-го конного корпуса и их командиром, генералом Красновым, они подошли к самому городу, к Пулковском высотам, где и были остановлены: бой состоялся в районе между Александровской и обсерваторией.

И в самом городе было неспокойно. 29 октября произошло юнкерское восстание, масштаб которого тоже часто недооценивается. Юнкерам, например, удалось арестовать одного из членов правительства - Антонова-Овсеенко. Шли городские бои, артиллерия била прямой наводкой по Владимирскому юнкерскому училищу на Петроградской стороне.

- А обычные жители как-то участвовали в этих событиях?

Бои шли в разных точках города: в тех районах люди, конечно, старались не высовываться. В остальном горожане в основной своей массе жили обычной жизнью: так же ходили на работу или еще куда-нибудь, куда им было нужно. Но даже если раньше революция не особенно влияла на их быт, то сейчас чисто визуально они уже стали сталкиваться с ее последствиями хотя бы в виде вот этих боев. Согласитесь, трудно не заметить стреляющие артиллерийские орудия в черте города.

Еще стоит отметить, что практически сразу революция коснулась тех, кого называют «бывшими», - представителей элиты, знати, состоятельных людей, бывших чиновников. Они первыми почувствовали бытовой дискомфорт из-за новой власти.

- То есть истории о повальном грабеже и мародерстве со стороны большевиков - это правда?

Нужно учесть, что уже к 1917 году в Петрограде сложилась очень тяжелая продовольственная ситуация. Зачастую продовольствия не хватало, и люди выживали кто как мог. Порой пытаясь забрать «лишнее» там, где, как им казалось, оно было.

Вообще, 1918–1919 годы - не самое приятное время с точки зрения городской истории. На улице могло попасть тем, кто ходил, например, в пенсне - это считалось чем-то вроде имиджевого аксессуара буржуя. На улице могли ограбить, могли убить, могли отнять одежду. С одеждой в городе было особенно тяжело, и на прогулке запросто можно было лишиться шубы или пальто. Поэтому горожане пытались не выделяться среди прохожих своим внешним видом. Все пытались маскироваться под среднего жителя Петрограда, желательно - под рабочего. Это было безопаснее всего.

- Этот образ среднего жителя сильно изменился после Революции?

Конечно. Это вытекает из общего социально-экономического положения в городе. Все мемуаристы тех лет отмечали, что люди в городе выглядят ужасно. Одежда и обувь сильно износились. В годы Гражданской войны облик горожан был очень неприглядным.

- Такая ситуация продолжалась всю войну?

Трудно было в 1918 и 1919 годах, чуть получше стало в 1920. Главной проблемой тех лет была продовольственная ситуация из-за войны и постоянной смены власти в регионах. Если попытаться составить печальный рейтинг худших периодов в истории нашего города, то на первом месте будет блокада, а на втором - годы Гражданской войны. Люди не умирали от дистрофии, как в ужасные блокадные дни, но еды не хватало. Люди получали 30–50 % от ежедневной нормы и умирали от болезней, от которых они бы выздоровели при нормальных условиях.

Помимо этого, не работала канализация, потому что зимой трубы замерзали и лопались. Город перешел на печное отопление. Печка «буржуйка» - как раз изобретение того времени. Чтобы топить печки, люди разбирали деревянные дома и мостовые.

Было много других проблем. В городе почти не было электричества. Многие предприятия остановились, трамваи почти не ходили. Почти ничего нельзя было купить из одежды. Плюс в то время была очень высокая инфляция, а в обращении было много видов денег - и керенки, и царские рубли, и прочее. Поэтому даже если у тебя были деньги, купить что-то на них не всегда удавалось. В жизнь широко вошел натуральный обмен.

Можно ли выделить какие-то сценки, описанные в мемуарах, которые ярче всего показывают жизнь города в те годы?

Есть яркая сценка, показывающая то, что после Революции город стали очень плохо убирать. Городские службы тогда почти не работали, некому было убирать снег. Один мемуарист вспоминал, что снега было так много, что можно было залезть на сугроб и прикурить от газового фонаря. Кроме того, тогда были очень загрязнены реки и каналы. Было столько мусора, что суда могли ходить только по основному руслу Невы.

Деталь из области проблемы с продовольствием - людям, как и позднее в блокаду, приходилось изобретать новые способы себя прокормить. Хлеб делали с различными примесями, опилками - ржаная мука порой составляла лишь 15 %. Люди пекли лепешки из кофейной гущи и картофельных шкурок, рыбу ели с головой и костями, перемалывая их. Никакие испортившиеся продукты не выкидывались. При всём этом большевистская бюрократия находилась в совсем ином положении - продовольствием она снабжалась гораздо лучше.

Злоупотребления со стороны новой власти начались почти сразу же. Городская бюрократия начала активно пользоваться своими привилегиями: питались нормально, когда город жил впроголодь, разъезжали в театры на автомобилях, хотя это было запрещено из-за дефицита бензина.

Или взять ситуацию с алкоголем. С началом Первой мировой войны, в 1914 году, был введен сухой закон, который советская власть продлевала вплоть до 1923 года. Нельзя было производить и продавать алкоголь - городские власти активно с этим боролись в годы Гражданской войны. Но однажды был пойман пьяным комендант города Шатов. Подобных ситуаций было много.

- Введение сухого закона вообще сильно изменило жизнь города?

Люди искали алкоголь по всему городу. Многие аптеки были закрыты из-за запрета на частную торговлю, и некоторые препараты оттуда поступили на черный рынок. Их активно скупали. Очень было распространено самогоноварение. Запрет алкоголя привел еще и к тому, что люди искали других способов одурманить себя - в городе подскочило употребление кокаина и морфия. Особенно широкое распространение в Петрограде имел кокаин. Морфий был в большей степени уделом медиков.

- На фоне таких проблем люди не задумывались о том, что при царе было лучше?

Понимаете, на фоне таких экстремальных событий, как Революция и Гражданская война, люди мыслят немного другими категориями. К тому же было не только плохое. Например, те же рабочие получили больше возможностей - жилье, 8-часовой рабочий день, участие в выборах, возможность получать образование, ходить в театр. В городе в те годы была карточная система, и рабочие получали паек по первому классу.

Еще один важный момент: концепция построения будущего справедливого общества владела умами. Людям говорили, что сейчас, конечно, плохо, но наступит мировая революция, мы всех победим и заживем. Нужно только чуть-чуть потерпеть. Плюс пропаганда играла на том, что мы - первое государство рабочих и крестьян. Раньше нас все эксплуатировали, а теперь мы сами принимаем решения.

- Но те, кто до Революции жил хорошо, так явно не думали. Как они выживали в в таких условиях?

Кто-то всё распродавал и уезжал из Петрограда, кто-то начинал сотрудничать с властью. Но в целом им, конечно, приходилось трудно. Их часто ужимали в жилье или даже выгоняли из собственных домов. Им давали самые плохие пайки и единственным выходом оставался черный рынок. Но покупать на черном рынке тоже было опасно - можно было попасть под облаву. Да и деньги ведь не бесконечные, сколько бы ты ни скопил.

- Эти же люди до Революции владели доходными домами. Как у них отнимали жилье?

В марте 1918 года было принято знаменитое постановление о максимуме жилплощади - одна комната на одного человека или двух детей. В домах были домовые комитеты, которые смотрели, кто сколько занимает, кто как живет, и передавали эти сведения наверх. В итоге у кого-то жилье отнимали, а кому-то, наоборот, давали.

Петербург 100 лет назад: как сдавали и снимали жилье до революции

Где и как искали комнаты внаем, где было модно жить, кто населял дом с подвала до чердака и что значило «хорошая квартира для среднего класса» в начале XX века.

Но вообще в Петрограде отъем жилья не приобрел такого масштаба, как, например, в Москве. Прежде всего, потому что в городе очень сильно сократилось количество населения. Если в 1914 году было чуть больше 2 миллионов, а в годы Первой мировой войны оно выросло почти до 2,5 миллионов, то с началом революции начинается резкий спад - в годы Гражданской войны в городе жило 600–700 тысяч человек. Люди просто уезжали на фоне всех событий, и оставалось много свободной жилплощади.

В большинстве случаев расширение жилплощади требовалось рабочим, которые до этого жили в казармах (общежитиях) или снимали углы. Они проживали недалеко от фабрик и заводов, на которых работали, то есть, как правило, на окраинах города. При этом «буржуйская» жилплощадь, изымаемая или пустующая, наоборот, практически всегда располагалась в центре города, куда рабочие совсем не горели желанием перебираться - уж очень далеко ехать до работы. К тому же, транспорт в те годы нормально фактически не работал.

- В Петрограде сохранялась какая-то культурная жизнь?

Петроград после Революции - это очень нестандартный город. Не было почти ничего из того, к чему мы сейчас привыкли. Практически не было транспорта, отопления и электричества, но при этом в городе велась культурная жизнь. Театры, музеи, концерты. Выступал Шаляпин. Хотя большое число театров пришлось закрыть из-за нехватки топлива, но Мариинский и Александринский работали. Особенно власть старалась приобщить в культуре рабочих.

Отдельно нужно сказать об образовании. Несмотря на все сложности, многие образовательные учреждения продолжали работать. Конечно, численность студентов существенно снизилась, но те, кто хотел, учились. Но ученые и педагоги оказались в годы Гражданской войны в ужасном положении. Они не были классическими «буржуями», у них не было больших денег, но при этом визуально они выглядели так же: ходили в галстуках, кто-то - в пенсне, в целом одевались «по-буржуйски». Им приходилось очень тяжело. В Петрограде сразу несколько видных ученых и педагогов погибли в годы Гражданской войны. Кто-то выжил, но подвергался арестам и всему, что с этим связано. Было очень тяжело, но они старались работать. Учитывая условия, это был настоящий подвиг.

Вы уже несколько раз сказали, что людей грабили и убивали на улицах. Как это происходило? По улицам в открытую ходили банды?

Конечно, был разгул преступности. Это всегда происходит, когда ослабляется центральная власть - наружу вылезает всё то, что до этого не могло вылезти. Кроме того, мы уже говорили об общем падении уровня морали. Криминогенная обстановка в городе была тяжелая. Она множилась на тяжелое продовольственное положение и неспособность молодой власти навести порядок. Всё это приводило к тому, что на улицах было небезопасно. В темное время лучше было оставаться дома.

Ярким примером происходящего может быть случай с Урицким - будущим главой Петроградского ЧК. В марте 1918 года на него напали на улице и ограбили. Если такое могло произойти с одним из виднейших большевистских функционеров, то каково приходилось обычным людям? С другой стороны, на разгул уличной преступности в Петрограде общество отвечало нередкими в эти годы случаями самосуда. Толпа могла просто сама поймать какого-то преступника и растерзать на месте, без суда и следствия.

- Многие ли жители Петрограда поддерживали белых на фоне всего происходящего на улицах?

Какая-то поддержка, безусловно, была. Правда, многие из тех, кто сочувствовал белым, пытались выбраться из города, бежать в Финляндию или Псков, который в то время был под немецкой оккупацией. Конечно, нелояльным к советской власти приходилось непросто, особенно если у большевиков были какие-то подозрения, - к ним, что называется, могли приехать.

Чем дальше от октября 1917 года, тем опаснее было высказывать оппозиционные взгляды. Понятно, что Максим Горький мог говорить всё, что думает. Хотя и его газету «Новая жизнь» вскоре закрыли. Но обычные люди в большинстве своем всё же пытались скрывать несогласие, если оно было.

Горожане старались лишний раз не привлекать к себе внимание власти, потому что по сути были бесправны и могли столкнуться с ситуацией, когда произвол даже самого низового начальника мог поставить их в очень трудную жизненную ситуацию. Чтобы навлечь неприятности, достаточно было просто не понравиться какому-нибудь местному командиру или начальнику.

Была и другая тенденция: после Революции численность РКП(б) стала стремительно расти, в том числе и в Петрограде. Люди, почувствовав серьезность намерений большевиков, пошли в партии - кто идейно, а кто-то и руководствуясь бытовыми мотивами.

- Могли ли люди сохранять нейтралитет после Революции? Или нужно было обязательно занять какую-то сторону?

Я думаю, что это было частым явлением. Лично у меня ощущение, что большинство бывших подданных Российской империи как раз не занимало активной позиции. Многие пытались самоустраниться от всех ужасов, пытались выжить сами и спасти своих близких в трудных условиях. Активную борьбу вело меньшинство населения. Это не значит, что таких людей было мало - просто меньше, чем тех, кто был политически пассивен.

Как тогда быть с темой красного террора в годы Гражданской войны? Известно ли, насколько он был распространен в Петрограде?

Террор в Петрограде имел и общенациональную плоскость, связанную с введением красного террора и покушением на Ленина, и региональную, связанную с местными событиями. Например, убийством председателя Петроградского ЧК Моисея Урицкого или сложностью военно-политической обстановки на северо-западе.

Во второй половине 1918 года политика террора активно проводилась в Петрограде. Кого-то арестовывали, кого-то расстреливали. Точных достоверных цифр у нас, по моему мнению, нет. Часть расстрелов освещалась ежедневными городскими газетами, но далеко не все. Известно, что Глеб Бокий, заместитель председателя Петроградской ЧК Урицкого и председатель после его убийства, в октябре 1918 года называл цифру в шесть с лишним тысяч арестованных и около 800 убитых. Представляется, что эта цифра далеко не полная.

Юнкера на Дворцовой площади, 1917 год

- Верна ли точка зрения, что белых поддерживали верхние слои общества?

Это очень сильное упрощение. Мнение о том, что вся бывшая элита была белой, не совсем верно. Широко известный факт - бывших офицеров в Красной армии было больше, чем во всех белых армиях вместе взятых. Кроме того, если брать, например, интеллигенцию, то она ведь традиционно в значительной части придерживается левых взглядов. Не коммунистических, конечно, но левых. Часто интеллигенту были ближе большевики, которых он, может, и не любил, чем условный Колчак. Зачастую, особенно на начальном этапе Гражданской войны, интеллигент скорее выбирал политически пассивную жизнь при большевиках, нежели активную борьбу с ними, даже если он внутренне был с ними не согласен.

С другой стороны, точно так же нельзя утверждать, что все рабочие Петрограда поголовно были большевиками. Думаю, будет справедливо сказать, что значительная часть классического пролетариата все-таки не сочувствовала белым. Но при этом рабочий мог быть эсером, мог быть меньшевиком. Ему мог не нравиться стиль большевистского руководства, какие-то конкретные шаги или плохое продовольственное положение. Рабочие - не монолитный класс. В том же Петрограде были высококвалифицированные рабочие, которые получали до Революции большие деньги и могли снимать не «углы», а целые дома. Сложно представить, чтобы такой рабочий выступал за уравниловку.

- Были ли у сторонников белых другие варианты, кроме как бежать из Петрограда?

Можно было остаться. В Петрограде в первое время было много антибольшевистских подпольных организаций. Правда, про большую часть из них трудно сказать, вели ли они какую-то реальную деятельность. Но некоторые, например, принимали непосредственное участие в организации белой армии в Пскове.

Еще можно было идти в советские органы и вести подрывную работу. Например, был целый полк по охране Петрограда, командиры которого, как мы сейчас знаем, с самого начала были противниками советской власти и соответствующим образом набирали в полк людей. Долгое время им удавалось скрывать от власти откровенно антибольшевистское настроение значительной части личного состава. В итоге, когда этот полк в 1919 году выступил на фронт против белых, он фактически в полном составе с оркестром перешел на их сторону.

Кто-то пытался установить связи с разведками наших бывших союзников, в первую очередь - Великобритании, и действовать при их помощи. А эсеры продолжали делать то, что умели лучше всего, - осуществлять акты политического терроризма против действующей власти.

- В целом Петроград в годы Гражданской войны в большей степени стал «городом рабочих», чем раньше?

Из города уехали многие, кто составлял нерабочее население города. Уезжали представители элит, частично уехала интеллигенция. Уезжали и крестьяне, которые еще не до конца переплавились в пролетариев и не потеряли связь с деревней. Поэтому с течением времени количество рабочего населения по отношению к остальному повышалось. Город стал в большей степени рабочим, чем был до революции. В целом общее социальное поведение в городе усреднилось. Горожане часто мимикрировали под рабочих, даже если в реальности ими не были: кто-то так скрывал свое происхождение, кто-то шел за модой. На улицах можно было чаще услышать рабочий сленг, а интересы рабочих во многом стали общегородскими.

- Как на жизнь Петрограда повлиял перенос столицы в Москву в 1918 году?

В первую очередь это, естественно, отъезд центральных органов власти. Вообще интересно, что после Революции в городе изменился центр власти, то есть место средоточия властных структур. Если раньше он располагался в районе Зимнего дворца, то теперь переместился в Смольный. Когда столицу перенесли в Москву, Смольный перестал быть общероссийским центром, но остался городским. И это сохраняется до сих пор.

Что касается городского быта, переезд столицы вынес наш город в некоторой степени на политическую периферию: восстание левых эсеров, покушения на Ленина - одним словом, важные в государственном масштабе события теперь происходили в Москве.

- Город не стал беднеть из-за этого?

Город беднел из-за военно-политической ситуации вокруг него, а не из-за переноса столицы. Это вовсе не было главной причиной городских проблем.

Сжигание царских символов, фото: Карл Булла

В годы Гражданской войны было много сепаратистских движений. В Петрограде не было утопических проектов отделения от России?

В смысле сепаратизма нет. Но в первые годы после Революции был силен регионализм в рамках Советской России как федерации. В РСФСР Петроград некоторое время был столицей регионального объединения нескольких губерний (Архангельской, Петроградской, Олонецкой, Вологодской, Новгородской, Псковской и нескольких других) - Союза коммун Северной области. В определенной степени это была попытка городского руководства сохранить за Петроградом хоть какой-то столичный статус. Не хотелось становиться обычным губернским центром.

Если говорить о национальном сепаратизме, то была проблема с ингерманландскими финнами. Одна их часть в 1919 году собралась в Ингерманландский полк и пыталась бороться за создание Ингерманландской республики, сражаясь против большевиков на южном берегу Финского залива, вместе с белыми и Эстонской армией. Они воевали как будто на стороне белых, однако при этом не особенно им доверяли и опасались их не меньше, чем красных. Закончилось всё тем, что в летом 1919 года, во время так называемого весенне-летнего наступления белых на Петроград, в дни антибольшевистского восстания на форте Красная Горка между белыми и интерманландцами возник достаточно острый конфликт, в результате чего белые не смогли вовремя оказать помощь восставшему форту и восстание провалилось. Это, пожалуй, единственный эпизод, когда ингерманландцы смогли выйти на авансцену борьбы белых и красных за Петроград.

Ингерманландцы по другую часть Финского залива, на границе с Финляндией, достигли большего и смогли даже провозгласить создание собственного государства - Республики Северная Ингрия, однако это государственное образование было достаточно быстро ликвидировано.

«На нас поставили клеймо сепаратистов»: почему ингерманландские финны и регионалисты из «Свободной Ингрии» - это не одни и те же люди

Как возникло противоречие между финнами и регионалистами и почему активисты, выступающие за автономию Петербурга, выходят на акции именно под флагом Ингерманландии

- Можно ли выделить в Гражданской войне ключевые события, из-за которых всё закончилось победой большевиков?

Если говорить о нашем городе, то я думаю, что это 1919 год, когда белые были очень близки к взятию Петрограда. Они были на самых подступах. Но были ли у них реальные шансы - дискуссионный вопрос. Они могли взять Петроград, но вот удержать его было бы тяжело. Петроград - большой город с большим числом рабочего населения, которое мало сочувствовало белым. А у Северо-Западной армии на пике ее могущества было в строю всего лишь около 20 тысяч штыков. С такой армией сложно оборонять город. А еще надо охранять порядок в нем - даже советской власти приходилось иметь не менее 6–7 тысяч милиционеров. Но взять город белые при удачном стечении обстоятельств могли.

В мемуарах белогвардейцев есть символ, который кочует из одной книги в другую, - купол Исаакиевского собора. Белые были настолько близко к городу, что могли разглядеть в свои бинокли блеск купола в лучах солнца. Лучше всего это описал Куприн в своем рассказе «Купол святого Исаакия Далматского». У них было ощущение, что Петроград вот-вот будет взят. Они даже успели заранее подумать о том, как будут кормить население бывшей столицы: у американской компании были заказаны большие грузы продовольствия. Но не сложилось.

Важную роль сыграл тот факт, что белые не сумели перерезать железнодорожную линию Петроград - Москва в районе Тосно, и к красным постоянно поступало подкрепление. Думаю, что, с военной точки зрения, это был переломный момент на фронте. Утратив наступательную инициативу и остановившись, они с каждым днем оказывались всё в более тяжелом положении, поскольку численный перевес красных войск постоянно рос.

- Если взять Петроград была реальная возможность, то могли ли белые победить в целом в войне?

Мне кажется, шанс на это мог бы появиться только при условии, если бы на всех фронтах белые наступали одновременно. В реальности наступления случились в разное время, и красные, занимая центральный регион, успевали перекинуть войска на тот фронт, где ситуация становилась угрожающей. Сначала был реализован лозунг «Все на борьбу с Колчаком!», потом - «Все на борьбу с Деникиным!».

- Какую роль в том, что война проходила и закончилась именно так, сыграло иностранное вмешательство?

Нужно сказать, что степень иностранного вмешательства в советское время сильно преувеличивалась. Не было прямо такого огромного числа иностранных солдат, которые бы несли на своих штыках белую власть. Практически всегда это был очень ограниченный контингент.

Но, с другой стороны, во многих местах без иностранного вмешательства белые армии могли бы так и не сорганизоваться. Например, около того же Петрограда белая армия формировалось в Пскове, занятом немецкими войсками, при этом немцы дали белым деньги, вооружение и снаряжение. В создании очага Гражданской войны на севере большую роль сыграли англичане. Чехо-словацкий мятеж послужил спичкой, зажегшей противоборство на востоке страны. Но не может быть никаких сомнений в том, что исход Гражданской войны решался в противоборстве русских людей между собой.

- Когда Петроград начал возвращаться к обычной жизни после войны?

В 1918 и 1919 годы Петроград - это прифронтовой город. Он постоянно находится в непосредственной близости от боевых действий. То немцы наступают, то в Финляндии неспокойно, то белогвардейцы нападают. В 1920 году город оказался вдали от основных фронтов, но в начале 1921 года новое испытание - Кронштадский мятеж. То есть почти всё время город был рядом с фронтом. Традиционно считается, что позитивные перемены в жизни Петрограда начались после введения НЭП в 1921 году. Ситуация начала потихоньку улучшаться. К середине 1920-х годов город ожил и начал выходить на дореволюционные показатели.

Если не брать именно историческое значение, многое ли осталось в нашей современной жизни от времен Гражданской войны?

Если говорить о том, что на поверхности, то это изменения в русском языке, революционный новояз. Все сокращения и аббревиатуры, и термины того времени в целом, которые вошли в наш язык. Кроме того, конечно, осталось искусство во всем его многообразии. Те же агитационные плакаты до сих пор считаются очень сильными произведениями. Я постоянно встречаю шрифты, явно срисованные с них, особенно в рекламе. Литература, конечно: «Собачье сердце», наверное, лучший портрет эпохи, пускай и не Петроград на нем изображен.

Если перейти конкретно к Петербургу, то это перемещение центра городской власти в Смольный. Марсово поле, служившее при царе местом для военных парадов, стало революционным некрополем. Подозреваю, что молодые супружеские пары, приезжающие сейчас туда на фотосессию в день свадьбы, не всегда отдают себе отчет в том, что это, по сути, кладбище.

Похороны погибших в ходе Февральской революции на Марсовом поле

В топонимике у нас много названий того времени. Не только в городе, но и в области: например, поселок Толмачево. Есть и странные примеры топонимических решений: например, поселок Струги Белые, который назывался так еще до Революции, когда никаких белогвардейцев не существовало. После Революции его переименовали в Струги Красные только потому, что он был занят на некоторое время белыми войсками. Он и теперь так называется.

От тех лет осталось многое, чем мы до сих пор пользуемся, не задумываясь. Железнодорожная ветка до Великого Новгорода, проходящая через Новолисино. Сейчас по ней ходят электрички и ездят дачники, а построили ее в самом конце царского времени и отчасти уже в революционную эпоху. В годы Первой мировой войны для снабжения столицы и фронта собирались построить железную дорогу Петроград – Орел, в обход Москвы. Но успели построить только участок до Великого Новгорода.

Из архитектуры от периода Гражданской войны в городе ничего особого не осталось. Какого-то капитального строительства в городе не велось, не было стройматериалов даже для ремонта. Наоборот, часть застройки перестала существовать - особенно деревянной, которая разбиралась на дрова. Что еще осталось? Крейсер «Аврора», конечно. Правда, это по сути новодел, но стоит в том месте, где действительно стояла [«Аврора»].

- Как вы думаете, почему про Революцию выходит масса книг и работ, а про Гражданскую войну говорят куда меньше?

Потому что Гражданская война - это вещь, которая расколола общество, и в определенной мере этот раскол до сих пор не преодолен. Хотя я бы не сказал, что про гражданскую войну выходит так уж мало работ. Мало выходит по нашему региону, по северо-западу, а по югу и востоку очень много литературы. Много научпопа - к сожалению, не всегда качественного. Если интересна эпоха, но нет охоты читать сухие научные талмуды, то призываю всех обратиться к мемуарной литературе. Уверяю вас, что Деникин и Троцкий дадут фору любому современному публицисту.

После 1917 года перед дворянством, которое не покинуло Россию, стояло две задачи: адаптироваться к новым условиям и при адаптации не потерять традиции.

После Октябрьской революции

Согласно документу о переписи населения в 1897 году в Российской империи проживало 125 640 021 человек, из них 1,5% составляло дворянское население, или 1 884 601 человек. Во время первой волны Белой эмиграции большая часть дворян покинуло Россию, значит, по примерным оценкам, осталось около 500-600 тысяч человек дворянского происхождения.

В 1917 году, после Великой октябрьской революции, дворянство как сословия не стало. «Декрет о земле», который приняли 25 октября 1917 года, лишил дворян основного источника существования, так как земли изымались государством. Из документа следовало, что имения переходят в руки крестьянских депутатов. Закон вводил уравнительный принцип распределения земли. Теперь право пользования получали те, кто обрабатывал землю собственным трудом.10 ноября 1917 года совет народных комиссаров издал декрет «Об уничтожении сословий и гражданских чинов».

В архиве усадьбы Солохта Череповецкого уезда (сегодня Вологодская область) сохранились документы, которые показывают, что мебель, хозяйственные постройки, запасы зерна и муки продавались за бесценок, сдавались в аренду и передавались государственным учреждениям. Помещики Игнатьевы после революции покинули свои имения и уехали в неизвестном направлении. Их усадьбу в Угрюмове конфисковали местные власти и создали там сельскохозяйственную коммуну. Также известно, что дворянам оставляли небольшие земельные участки для самостоятельной обработки.
Еще один пример трагической судьбы дворянской фамилии Гальских. После выселения из особняка на берегу реки Шексны они были вынуждены переезжать из квартиры в квартиру, в итоге семья распалась, а на Марию Алексеевну Гальскую советские власти сфабриковали дело как на «врага народа» и в 60 лет сослали Восточную Сибирь.

«Бывшие» дворяне искали источники новые способы заработать. Но поиски работы осложнялись тем, что дворяне попадали под классовую дискриминацию, и высокие посты были для них закрыты. Поэтому каждый дворянин искал себе «место под солнцем» долго, используя связи, вспоминая приобретенные навыки. Дворяне, оставшиеся в России, понемногу адаптировались к новым условиям жизни.
Например, в деревне Клопузово Уломской волости (Вологодская область) две помещицы организовали постоялый двор. Правда, в феврале 1925 года на них составили два протокола за то, что предпринимательницы не платили налоги. Дело передали в народный суд.
Князь Ухтомский в 1924 году создал рабочую артель во Владимирской области. И советские власти снова препятствовали развитию «бизнеса» и постановили упразднить артель из-за того, что «артель организована из нетрудового элемента».

Кто остался?

Княжеский род Голицыных – один из самых заметных аристократических родов в России, также самый многочисленный. Генеалогическое древо Голицыных (которое составил князь Голицын в конце XIX века) показывает 1200 человек.
Фамилия Хилковых, наоборот, самая малочисленная аристократическая фамилия.
Аксаковы – старейшая дворянская фамилия, история которой ведется с XI века. К этой фамилии принадлежит знаменитый писатель Сергей Тимофеевич Аксаков. Зворыкины – наоборот, молодая фамилия, известная с XVIII века.
Главная проблема дворянских фамилий – отсутствие карьерных притязаний, ведь раньше аристократу «не подобало» работать и становится профессионалом в своем деле. Перестраивать свое мышление на новый лад было трудно. Но среди представителей дворянства были профи своего дела: Николай Владимирович Голицын был крупным ученым-архивистом, разговаривал на 11 языках и до Революции вступил в должность директора Главного архива в Санкт-Петербурге. Кирилл Николаевич Голицын в 1923 году бросил учебу в Архитектурном институте, но позже работал как художник-оформитель. С 1932 года работал в Москве: оформлял музеи, выставки и подрабатывал в издательствах. Сергей Михайлович Голицын, двоюродный брат Кирилла, окончил Высшие литературные курсы и в 1930-х года публиковал детские рассказы в журналах «Мурзилка», «Чиж». Кроме писательского труда, Сергей Михайлович работал топографом и в 1930-х годах участвовал в строительстве канала имени Москвы. Молодые представители дворянских фамилий были гибче, и быстрее приспосабливались к новым условиям.

Хилковы

Княжеский род Хилковых, несмотря на относительную «молодость», тоже быстро адаптировался к новым условиям жизни. Борис Дмитриевич Хилков, после военной службы в 1920-1930 годах получил работу старшего редактора в отделе законодательства Реввоенсовета СССР. Потом он занимался сельским хозяйством, работал бухгалтером в колхозе – до расстрела в 1938 году. Брат Бориса, Александр, работал столяром-модельщиком в вагоноремонтном заводе Ленинграда. Также он писал статьи для журналов «За рубежом», «Вокруг Света», «Рабселькор», «Вагоностроитель». В свободное время даже успевал писать роман «Обнаженные корни», и это произведение (вернее, две его части) было опубликовано в 1940 году

Михаил Хилков, сын Бориса, закончил Дальневосточный рисо-мелиоративный техникум в Уссурийске и работал на рис совхозе. Там же, в Уссурийске, занимался топографией. Представители Хилковых проявили себя очень активно, но их карьере «мешало» дворянское происхождение и репрессии.

Аксаковы

Самым активным представителем фамилии Аксаковых был Борис Сергеевич Аксаков. Бывший офицер, он работал на Сызрасньско-Вяземской железной дороге, уехал в Казахстан на сельхохозяйственные работы. В 1930-годы работал экономистом. Сестры Бориса – Ксения, Нина и Вера – тоже нашли себе занятие. Ксения работала в системе народного образования, Нина – заместителем начальника в Кадровом секторе Госплана. Вера получила должность машинистки в Жиртресте. При советской власти и мужчины и женщины рода Аксаковых нашли себе занятие и смогли грамотно адаптироваться в новом обществе.

Зворыкины

Зворыкины интересны тем, что именно они так яростно выступали против работающих дворян. Для них особенно болезненна была потеря недвижимого имущества, как источника денег. Но они смогли свои увлечения превратить в профессию. Например, Николай Зворыкин увлекался охотой, и при советской власти устроился на работу в Лесосоюз, а с 1925 года публиковал рассказы в охотничьих журналах. Федор Зворыкин в 1920-х писал фокстроты для певцов и артистов. Но дело шло не слишком успешно, поэтому Федор окончил курсы иностранных языков и преподавал английский язык. Надежда Зворыкина давала частные уроки английского языка, а Ксения Зворыкина работала библиотекарем в Смольном институте.